Я ехал извилистой, широкой тропой парка. К запачканным колёсам велосипеда приставала листва, и, терлась о крыло неприятно шурша. Остановившись у первой попавшейся скамейке, я подобрал ветку, и, сев на скамейку, стал аккуратно, чтобы не испачкать руки, сковыривать комки грязи и прилипшие листья с колёс и рамы велосипеда. Вскоре, велосипед был очищен, но крутить педали было уже лень. Солнце приятно припекало и слепило. Я прищурился, а потом и вовсе закрыл глаза, откинулся на спинку скамейки, и вытянул ноги. В голове звучала какая-то старая мелодия, и я ей в такт стучал веткой по скамейке. Я сидел и наслаждался последними теплыми деньками. И даже мысль о том, что до дома ещё около часа пути, не мешала расслабиться. Вдруг за ветку кто-то потянул, рыча и повизгивая. Я открыл глаза. На меня, снизу вверх, исподлобья смотрел небольшой черный пёс с белым пятном на спине и махал хвостом. Он вцепился в ветку зубами и, упиревшись всеми четырьмя лапами в уже пропитанную дождём осеннюю землю, тащил её на себя.
“Моя палка, – будто сердито прикрикнул я и дёрнул ветку на себя – а ну, отдай!” Пёс немного подался вперед от моего рывка, но ветку не отпустил, а только сильнее зарычал, не спуская с меня глаз. “Сдалась тебе моя ветка! Вон, посмотри, сколько их валяется, выбери себе любую”, – сказал я и показал рукой себе под ноги. Земля была усыпана красно-жёлтой листвой и сухими сучьями. Пёс повел глазами за моей рукой, но через секунду опять уставился на меня и даже чуть громче зарычал. Я перехватил ветку в правую руку, наклонился поближе к собаке: “Отда-ай”, – тихо сказал я, и слегка щёлкнул пса по носу пальцем. Пёс, видимо от удивления перестал рычать, призадумался и звонко гавкнул. Я успел вырвать ветку, но он тут же опять её схватил. Я покачал головой и, улыбнувшись, похвалил пса: “Ух, ты какой ловкий! Охотничьей породы, наверное?” Пёс перестал рычать, присел на землю, не выпуская из пасти палки и, продолжая смотреть мне в глаза.
- Мой дед был охотником, наверное, что-то всё таки передалось по наследству – произнес пёс, выпустив из пасти свой конец палки, – только ты не подумай, я не хвастаюсь! Просто это действительно так.
Я удивлённо посмотрел на небольшое животное, из пасти которого только что услышал человеческую речь.
- О! Ты разговаривать умеешь? – спросил я и отбросил ветку в сторону.
Пёс было, дёрнулся бежать за ней, но быстро передумал и опять принял важный вид:
- Тебя что, это удивляет? – сказала она и подошла поближе – меня же не удивляют ваши собачьи наклонности!
- Это, какие же, например? – с улыбкой поинтересовался я
- Ой, вот давай об этом не будем! Мы же только познакомились, а ты уже.… Да и сам ты как будто не знаешь! – пёс почесал за ухом, и мне показалось, что он в это время улыбался.
- Вот только не надо всех одним аршином то, – ответил я, раздражаясь.
- Так и собаки не все говорящие, верно? – перебил меня пёс и уже явно, искренне улыбнулся. Зубы у него были белые и ровные, особенно клыки.
- Вообще-то да, – отступился я, – Тебя как зовут то?
- А зачем тебе?
- Ну… – я удивлённо посмотрел на пса, – для знакомства.
- Я, в смысле, смотря для чего. Если накормить хочешь, то зови, как тебе нравится, я на любую кличку отзовусь, не гордый. Вот, например, знаешь кулинарию, что на пересечении Паустовского и… как её… Голубинской?
Я кивнул, хотя даже не имел представления, где находятся эти улицы.
- Так вот, каждое утро, около восьми, хозяин приезжает на старом «москвиче», мясо привозит. Так вот этот хозяин кулинарии, его Айваром зовут, не знаю кто он – чеченец, абхаз, армянин ли, всё равно мне, зовёт меня Дудука. И я знаю, что когда он произносит это, неприятное на первый взгляд, иноземное имя, то у крыльца кулинарии меня ждёт миска сочных свиных хрящей – пёс встал на все четыре лапы и стал кругами похаживать около моих ног, – Во! Даже в брюхе заурчало!
Я усмехнулся.
- А вот, например, у гаражей,- продолжил пёс, – у пятнадцатого дома, за детской площадкой каждую пятницу вечером мужики пиво пьют с копчёным палтусом – все шкурки мои! Вот только после палтуса язык и нёбо очень чешется и зубы липкие, но это ерунда. Мне палтус нравится. Он вообще-то жирноват для собаки моего возраста. У меня после него печёнка ноет, ну да ладно. Так вот, там, у гаражей мужики меня Тобиком зовут. На мой взгляд, простовато конечно для меня, да? – спросил пёс, но ответа не услышал, – но терпеть можно.
- Ну да ладно, ничего не поделаешь, собаке собачье имя! Зови меня… – пёс задумался.
Поднялся ветер и взъерошил моего собеседника. Я обратил внимание, что шерсть его длинная и ухоженная.
- Будет дождь – ветер отвлёк пса от размышлений – вон уже и тучи несёт. Он задрал голову и смешно пошевелил большим черным носом, – но ненадолго, так, побрызгает, да перестанет. Но мокнуть всё равно неохота, – он огляделся вокруг и указал мордой в сторону растущей неподалёку раскидистой ели, – вон, давай под ёлку. Я взял велосипед и покатил его под дерево, пёс за мной. Как только мы скрылись под навес, стали падать первые тяжёлые капли и вскоре весь лес зашумел дождём. Пёс присел к стволу, облокотившись на него боком, а я на небольшое бревно, оставленное кем-то после пикника. Мы сидели, молчали.
- Знаешь, – неожиданно начал пёс, серьёзно и грустно, – когда идёт дождь, я часто вспоминаю своего деда. Он жил у одного старого моряка в небольшом одноэтажном доме прямо на берегу моря. Моряк был не прочь выпить и засиживался в кабаках, а дед мой всюду за ним таскался, он очень его любил. А под вечер, моряк чуть на четвереньках, приползал к своему дому, где его ждала жена. Она была очень злая женщина, но моряка боялась и поэтому смирно раздевала пьяного мужа и укладывала спать. А моряк брыкался, бил её по лицу крупными мозолистыми руками и орал что-то на немецком языке. Потом отпихивая жену, вскакивал с кровати, шатаясь и спотыкаясь, бежал в чулан, отбрасывал в сторону занавески и вываливал с полок всё на пол. Моряк кашлял и рычал, и на пол летели какие-то зелёные пузырьки, тряпицы, книги, мотки верёвки, колоды карт и ещё много чего. Жена садилась на лавку у двери, тихо сидела, стараясь даже не смотреть в сторону озверевшего мужа, и ждала когда он успокоится. И вот, моряк, затихая доставал откуда-то из глубины темного чулана синий мешочек. Он непослушными, пальцами развязывал узел и доставал деревянную трубку и коробочку с табаком из мешка, открывал коробку и, рассыпая табак на пол, набивал трубку, трамбуя табак толстым жёлтым пальцем, будто небольшой ступкой. Потом он садился на пол, брал трубку в зубы и, чмокая, словно он курит, засыпал, не выпуская трубки изо рта, свесив голову на грудь. Тогда моряк окончательно успокаивался. Он раскатисто храпел, вытягивал вперёд сжимающие трубку губы и шевелил густыми, седыми усами. Как только моряк засыпал, жена собирала разбросанные им вещи, покрывала спящего мужа шерстяным одеялом, что-то недовольно бубня себе под нос. И тут-то мой дед, который уже спокойно подрёмывал на теплом половике, свернувшись калачиком, попадал под горячую руку этой злой женщины. Она с остервенением, но тихо, чтобы не разбудить мужа, пинала моего несчастного деда, гоняла его по комнате и, в конце концов, вышвыривала из дома. Оказавшись на улице, дед брёл к берегу моря и сидя у самой воды, выл на луну, а если шёл дождь, то он забивался под небольшой куст шиповника, который рос неподалёку от дома моряка, и старался заснуть, слушая шум дождя. И всё это повторялось изо дня в день, – пёс тяжело вздохнул.
- Откуда ты знаешь про своего деда? – спросил я
- Да мать рассказывала, она любила вспоминать о своих родителях.
Дождь кончился. Мы выбрались из-под ели, но скамейка была мокрая, и я не стал садиться, а просто стоял рядом, держа велосипед за руль. Пёс обежал вокруг скамейки, пометил её, затем пометил ель, под которой мы прятались от дождя и снова подбежал ко мне.
- Ладно, пора и об ужине подумать, жрать уже охота. Сегодня пятница, там, у гаражей мужики собираются. Пойду я.
- Ну, счастливо тебе! – с улыбкой попрощался я, – может ещё увидимся.
- Всё может быть, – пёс улыбнулся, обнажив белоснежные зубы, – будь здоров!
И пёс побежал подёргивая хвостом.
- Эй, погоди! – крикнул я вслед ему.
Пёс остановился и оглянулся. Я вытащил из кармана завалявшуюся конфету, развернул её и бросил собаке. Пес, не нюхая, схватил её пастью, но чуть пожевав, выплюнул:
- Суфле.… Нельзя мне, – сказал пёс, и хотел было снова бежать, но остановился, – ты… это…извини меня, наврал я тебе, не охотничьей я породы, а вернее вообще беспородный – дворняга, да и предков я своих вообще не знаю. Ты уж прости меня! – пёс виновато опустил морду, поскрёбывая когтями выступающий из земли еловый корень, потом посмотрел мне в глаза и побежал, вскоре скрывшись из виду.
Я посмотрел на часы. Надо было выдвигаться в сторону дома, чтобы вернуться за светло, да и действительно, уже хотелось есть, я же сегодня без обеда.