- На, Бать, закусить-то, – я протянул отцу кусок черного хлеба с салом и зелёным луком поверх.
- Ишь ты, хлеб-то какими ломтями нарубил, – упрекнул отец и отложил бутерброд в сторону.
- Большому куску, Бать, рот радуется, - усмехнулся я, отрезал себе тоже хлеба и положил на него кусок сала, – ну, Бать, с праздником что ли!
- С праздником, сынок, с праздником! – ответил отец.
Мы подняли стопки и выпили.
- М-м-м-м, хорошо! – блаженно прошептал я, дожёвывая сало с хлебом. – Жалко только хлеб черствый, да и кислый он что ли какой-то, не пойму!
Я брезгливо посмотрел на половину буханки, лежавшую на краю стола:
- А, Бать?
Отец ничего не ответил, только прищурился и посмотрел на меня, едва улыбнувшись. К своему бутерброду он не притронулся, только взял сверху лук и, посолив его, медленно жевал, откусывая маленькие кусочки.
- Вот я как чувствовал, что не надо было у этого узбека хлеб покупать. Вообще магазин какой-то странный. Помещение маленькое, а товара! Всё что угодно можно купить: от мобильного телефона до кильки развесной, – жаловался я отцу. - И весь товар какого–то неизвестного происхождения!
- Магазин-то тот, который на первом этаже второго дома, самый крайний подъезд? – спросил отец и показал пальцем в окно.
- Ага, он самый! – закивал я.
- Хороший магазин.
- Бать, чем же он хороший?
- «Всё что угодно можно купить!» – повторил отец мои слова и улыбнулся.
Мы выпили ещё по стопке. Отец закурил.
- Бать, я форточку открою, а то надымишь сейчас.
Отец одобрительно кивнул.
Я открыл окно и полной грудью вдохнул майский воздух, который здесь, сегодня, мне показался особенно свежим. С улицы доносились детский смех и женская ругань.
- Эх-хе-хе, – вздохнул я, оглядывая двор из окна, – вон, он, тот магазин-то, отсюда видно. Вон и узбек тот, продавец, крыльцо подметает.
Я снова сел к отцу за стол и разлил по стопкам.
- Я, Бать, в магазин этот захожу, а передо мной дедок стоит, седой весь, а худющий, страх! Дунь на него, того гляди, с ног свалится. В пальтишке каком-то куцем, а на ногах, слышь, Бать, треники и тапки на босу ногу, местный наверное, с вашего двора. Узбек у него спрашивает: «Вам, дедушка, чего?». У деда голос оказался такой 
ровный и уверенный, не смотря на его хилый вид. «Полбуханки мне», – говорит и червонец сложенный вчетверо на прилавок кладёт. Узбек червонец в карман, берёт буханку, режет её пополам и одну половину через прилавок деду протягивает, а тот не берёт, говорит:
« Что ж так не ровно отрезал?» Узбек на меня покосился. То всё улыбался ходил, а тут лицо сразу недовольное. Подумал и с азартом говорит: «Давай взвесим?» Дедок соглашается, головой кивает. Узбек кладёт хлеб на весы и точно, представляешь, Бать, та половина, что он деду совал, меньше на четыре грамма! Четыре грамма, Бать! Во «глаз – алмаз»! Узбек примолк, отдал деду большую половину и на меня смотрит, уже не такой любезный, как был раньше: «Вам?» Я говорю: «Давай ту половину, что дед не взял». Узбек предупреждает меня, мол, меньше она. «Ничего, – говорю специально погромче, чтобы дед услышал, – не страшно», и оглядываюсь на него. А дедушка смотрит на меня, маленький, сморщенный, жалкий какой-то, да ещё со смешной такой большой родинкой на носу…
- С родинкой, говоришь? – перебил меня отец и заёрзал на табуретке.
- Да, прямо на кончике носа! – ткнул я себя пальцем в нос, обрадовавшись, что отец, наконец-то, заинтересовался моим рассказом и теперь смотрел на меня, а не в окно.
- Да это ж Николай, Колька, друг мой. – Отец засуетился. – А ну-ка помоги мне.
- Ты чего, Бать?
Я помог ему подняться с табуретки. Мы подошли к окну. Отец облокотился на подоконник и посмотрел в окно. Он смотрел вниз из окна, словно кого-то выискивая во дворе.
- Колька, – произнёс отец так, словно наслаждаясь, как звучит имя товарища, которое он так давно не произносил.
- Бегает значит ещё, – и наигранная детская зависть послышалась в его словах. - А мы ведь одногодки, да и осколок у него в ноге!
Отец направился обратно к столу, я, было, хотел помочь ему, но он отмахнулся:
- Да ладно.
Мы сели за стол. Отец молчал, задумчиво глядя в окно, наверное, о чём-то вспоминал. Я тоже молчал – не хотел мешать отцу.
Отец на этот раз первым поднял стопку:
- Ну, с праздником, сынок!
- С праздником, Батя! За Победу!
Мы выпили, отец взял отложенный им кусок черного хлеба с салом и осторожно, подставив ладонь, чтобы не падали крошки, немного откусил. Он посмотрел на меня и серьёзно отметил:
- Хороший хлеб. Совсем не кислый.